SonTehnika

ЕЙ БЫЛО 18, ЕМУ – 34. ТОЛСТОЙ ИСКАЛ ИДЕАЛ, ПОКОРЯЯ ЖЕНСКИЕ СЕРДЦА, А СОФЬЯ БЕРС БЫЛА ВЛЮБЛЕНА, МОЛОДА И НЕИСКУШЕННА. ИХ ЛЮБОВЬ НЕ УМЕЩАЕТСЯ В ОПРЕДЕЛЕНИЕ «РОМАН», ЕЙ БОЛЬШЕ ПОДХОДИТ СЛОВО ЖИЗНЬ. НЕ ЭТОГО ЛИ ХОТЕЛ САМ ТОЛСТОЙ?

Текст: Елена Прокофьева

Не существует в истории России пары, чья супружеская жизнь так актив­но обсуждалась бы обществом, как жизнь Льва Николаевича и Софьи Андреевны Толстых. Ни о ком не ходило столько сплетен и не рождалось столько домыслов, как о них двоих. Самые потаенные, интимные подроб­ности отношений между ними подвергались пристальному рассмотрению.

И пожалуй, не существует в истории Рос­сии женщины, которую потомки так ярост­но обвиняли в том. что она была плохой же­ной и едва ли не погубила своего гениального супруга. А между тем она всю жизнь предан­но ему служила и прожила не так. как самой бы ей хотелось, а так. как Лев Николаевич считал правильным.

Другое дело, что угодить ему оказалось не просто сложно, а невозможно, потому что че­ловек, ищущий идеала, обречен на разочаро­вание при общении с людьми.

История любви и семейной жизни Толс­тых – это история столкновения между возвы­шенным и реальным, между идеей и бытом, и неизбежно следующего за этим конфликта. Только вот нельзя с уверенностью сказать, кто в данном конфликте прав. У каждого из супру­гов была своя правда.

Граф Лев Николаевич Толстой родился 28 августа 1828 года в Ясной Поляне. Он был на­следником нескольких древних родов, в семей­ное древо Толстых вплелись также ветви Вол­конских и Голицыных. Трубецких и Одоевских, причем генеалогия велась с XVI века, с времен Ивана Грозного. Родители Льва Николаевича поженились без любви. Для отца, графа Нико­лая Ильича Толстого, это была женитьба ради приданого. Для матери, княжны Марии Ни­колаевны Волконской, некрасивой и уже пе­ресидевшей в девках. – последний шанс вый­ти замуж. Супружеские отношения, однако же. сложились у них трогательные и благо­стные. Нежность этого семейного счастья ос­ветила все детство Льва Николаевича, матери не знавшего: она умерла от горячки, когда ему было полтора года. Осиротевших детей вос­питали тетушки Татьяна Ергольская и Александ­ра Остен-Сакен, они же рассказали маленькому Леве о том. каким анге­лом была его покой­ная матушка – и ум­на, и образованна, и деликатна с при­слугой, и о детях за­ботилась. – и как счастлив с ней был батюшка. Разумеет­ся, в рассказах этих была доля преувели­чения. Но именно тогда сложился в воображе­нии Льва Николаевича идеальный образ той. с которой он хотел бы связать свою жизнь. Лю­бить он мог только идеал. Жениться – естес­твенно, тоже только на идеале. Но встретить идеал – задача мудреная, поэтому и случались у него многочисленные связи блудного свойс­тва: с женской прислугой в доме, с цыганками, с крестьянками из подвластных деревень. Од­нажды граф Толстой соблазнил совсем невин­ную крестьянскую девушку. Глашу, горнич­ную тетушки. Она забеременела, тетушка ее выгнала, родные принять не хотели, и Глаша погибла бы. если бы ее не взяла к себе сестра Льва Николаевича – Маша. После этого случая он решил проявить сдержанность и дал себе обещание: «У себя в деревне не иметь ни одной женщины, исключая некоторых случаев, которые не буду искать, но не буду и упускать». Ра­зумеется, обещание это Толстой не исполнил, зато отныне телесные радости для него были приправлены горечью раскаяния.

Софья Андреевна Берс родилась 22 августа 1844 года. Она была второй дочерью врача Московской дворцовой конторы Андрея Евстафьевича Берса и его супруги. Любови Алексан­дровны, урожденной Иславиной, всего же в се­мье было восемь детей. Когда-то доктора Берса пригласили к постели тяжело боль­ной, практически умирающей Любы Иславиной. и он смог ее вылечить, а пока длилось ле­чение, врач и па­циентка влюбились друг в друга. Люба могла бы сделать куда более блестя­щую партию, но она предпочла брак по сердечному влечению. И дочерей. Лизу. Соню и Таню, воспитала так. чтобы они ставили чувс­тва выше расчета.

Любовь Александровна дала дочерям достой­ное домашнее образование, дети много чита­ли, а Соня даже пробовала себя в литературном творчестве: сочиняла сказки, пыталась писать статьи на литературные темы.

Жила семья Берс в квартире при Кремле, но скромно, по воспоминаниям Льва Николаевича Толстого – почти бедно. Он был знаком с дедуш­кой Любови Александровны и однажды, буду­чи проездом в Москве, навестил семью Берсов. Помимо скромности быта Толстой отметил, что обе девочки. Лиза и Соня, «прелестны».

Впервые влюбился Лев Николаевич отно­сительно поздно, в двадцать два года. Объек­том его чувств стала лучшая подруга сестры Маши – Зинаида Молостова. Толстой предло­жил ей руку и сердце, но Зинаида была про сватана и не собиралась нарушать данно­го жениху слова. Лечить разбитое сердце Лев Николаевич уехал на Кавказ, где сочинил не­сколько стихотворений, посвященных Зинаи­де, и начал писать «Утро помещика», герой ко­торого организовывает в своей деревне шко­лы и лазареты, а его прелестная супруга на все готова, чтобы помочь несчастным мужикам, и все вокруг – «дети, старики, бабы обожают ее и смотрят на нее. как на какого-то ангела, как на провидение».

Второй раз влюбился граф Толстой летом 1854 года, после того как согласился стать опекуном троих осиротевших детей дворяни­на Арсеньева. и старшая дочь, двадцатилет­няя Валерия, показалась ему тем самым дол­гожданным идеалом. Его встреча с Валерией Арсеньевой случилась ровно через месяц пос­ле того, как он впервые увидел свою будущую жену Соню Вере… Валерия с удовольствием ко­кетничала с молодым графом, мечтала выйти за него замуж, но уж очень разное у них было представление о семейном счастье. Толстой мечтал, как Валерия в про­стом поплиновом платье будет обходить избы и подавать по­мощь мужикам. Валерия меч­тала, как в платье с дорогими кружевами она будет разъез­жать в собственной коляске по Невскому проспекту. Ког­да различие это разъясни­лось. Лев Николаевич понял, что Валерия Арсеньева – от­нюдь не тот идеал, который он искал, и написал ей почти оскорбительное письмо, в ко­тором заявил: «Мне кажет­ся, я не рожден для семейной жизни, хотя люблю ее больше всего на свете».

Целый год Толстой пере­живал разрыв с Валерией, на следующее лето поехал сно­ва ее увидеть, не испытав ни­каких чувств: ни любви, ни страдания. В дневнике он записал: «Боже мой, как я стар!.. Ничего не желаю, а готов тянуть, сколько могу, нерадостную лямку жизни…»

Соне Берс, его суженой, в тот год исполнилось двенадцать лет.

Следующей любовью Льва Николаевича Тол­стого стала крестьянка Аксинья Базыкина. Она была невозможно далека от его высокодухов­ного идеала, и чувство свое к ней – серьезное, тяжелое -Толстой считал нечистым. Связь их продолжалась три года. Аксинья была замужем, муж ее промышлял извозом и дома бывал ред­ко. Необыкновенно хорошенькая собой, соблаз­нительная, хитрая и лукавая. Аксинья кружи­ла мужчинам головы, с легкостью их завлекала и обманывала. «Идиллия». «Тихон и Маланья». «Дьявол» – все эти произведения написаны Толс­тым под впечатлением от чувств к Аксинье.

Аксинья забеременела примерно тогда, ког­да Лев Николаевич сватался к Соне Берс. Новый идеал уже вошел в его жизнь, но разорвать от­ношения с Аксиньей он был не в силах.

В августе 1862 года все дети семьи Берс поеха­ли навестить деда в его имение Ивицы и по дороге остановились в Ясной Поляне. И вот тог­да тридцатичетырехлетний граф Толстой вдруг увидел в восемнадцатилетней Соне не прелест­ного ребенка, а прелестную девушку… Девушку, которая может волновать чувства. И был пик­ник в Засеке на лужайке, когда расшалившаяся Соня взобралась на стог и пела «Ключ по камеш­кам течет». И были беседы в сумерках на балко­не, когда Соня робела перед Львом Николаеви­чем, но ему удалось ее разговорить, и он с уми­лением ее слушал, а на прощание восторженно сказал: «Какая вы ясная, простая!»

Когда Берсы уехали в Ивицы. Лев Николаевич выдержал всего несколько дней в разлуке с Со­ней. Он ощущал потребность снова увидеть ее. Он поехал в Ивицы и там на балу вновь любо­вался Соней. Она была в барежевом платье с ли­ловыми бантами. В танце она была необыкно­венно грациозна, и хотя Лев Николаевич твер­дил себе, что Соня еще ребе­нок, «вино ее прелести ударило ему в голову» – потом эти свои чувства он описал в «Войне и мире», в эпизоде, когда князь Андрей Болконский танцует с Наташей Ростовой и влюбляется в нее. Вне­шне Наташа была списана с Сони Берс: худень­кая, большеротая, некрасивая, но совершенно неотразимая в сиянии своей юности.

«Я боюсь себя. что. ежели и это желанье люб­ви, а не любовь. Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны, и все-таки это оно». – писал Толстой в дневнике.

Когда Берсы вернулись в Москву, он поехал вслед за ними. Андрей Евстафьевич и Любовь Александровна поначалу думали, что Толстой заинтересовался их старшей дочерью, Лизой, и с радостью его принимали, надеясь, что он вскоре посватается. А Лев Николаевич мучил­ся бесконечными сомнениями: «Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вмес­те быть счастливым, и каждый день я станов­люсь безумнее». Наконец он решил, что не­обходимо объясниться с Соней. 17 сентября Толстой приехал к ней с письмом, в котором просил Соню стать его женой, и вместе с тем умолял при малейшем сомнении ответить «нет». Соня взяла письмо и ушла в свою комна­ту. Толстой в маленькой гостиной находился в состоянии такого нервного напряжения, что даже не слышал, когда старшие Берсы обра­щались к нему. Наконец Соня спустилась, по­дошла к нему и сказала: «Разумеется, да!» Толь­ко тогда Лев Николаевич официально просил ее руки у родителей.

Теперь Толстой был абсолютно счастлив: Никогда так радостно, ясно и спокойно не представлялось мне мое будущее с женой». Но оставалось еще одно: прежде чем венчать­ся, он хотел, чтобы у них не оставалось ника­ких секретов друг от друга. У Сони и секретов не было, вся ее простая юная душа была пе­ред ним – как на ладони. Зато у Льва Никола­евича они имелись, и прежде всего – отноше­ния с Аксиньей. Толстой дал невесте прочесть свои дневники, в которых описывал все свои былые увлечения, страсти и переживания. Для Сони эти откровения стали настоящим шоком. Прийти в себя Соне помог разговор с матерью: Любовь Александровна хотя и была шокиро­вана выходкой будущего зятя, но постаралась объяснить Соне, что у всех мужчин в возрасте Льва Николаевича есть прошлое, просто боль­шинство женихов не посвящают невест в эти подробности. Соня решила, что любит Льва Николаевича достаточно сильно, чтобы про­стить ему все. и Аксинью в том числе. Но тут Толстой снова начал сомневаться в правиль­ности принятого решения, и в самое утро на­значенного венчания. 23 сентября, предложил Соне еще раз подумать: быть может, она все-таки не хочет этого брака? Не может же и прав­да она. восемнадцатилетняя, нежная, любить его. «старого беззубого дурака»? И опять Соня рыдала. Под венец в кремлевской церкви Рож­дества Богородицы она шла в слезах.

Вечером того же дня молодые супруги уехали в Ясную Поляну. Толстой записал в дневнике: «Неимоверное счастье… Не может быть, чтобы это все кончилось только жизнью».

Семейная жизнь, однако же, началась дале­ко не безоблачно. Соня проявляла в интимных отношениях холодность и даже брезгливость, которые, впрочем, вполне понятны. – она была еще совсем юна и воспитана в традициях XIX столетия, когда матери сообщали дочерям о «брачном таинстве» перед самой свадьбой, да и то в иносказательных выражениях. Но Лев Николаевич сходил с ума от страсти к молодой жене, сердился на нее за то, что не получает от­клика. Однажды во время брачной ночи у него даже случилась галлюцинация: графу почуди­лось, что в объятиях у него не Соня, а фарфоро­вая куколка, и даже край рубашечки отбит. Он рассказал о видении жене – Соня испугалась. Но изменить своего отношения к телесной сто­роне супружества не смогла.

Во многом это отвращение было следствием прочтения ею дневников мужа. Откровенность Льва Николаевича стала для Сони источником мучений. Особенно терзалась она из-за Акси­ньи, которая продолжала приходить в господс­кий дом, чтобы мыть полы. Соня ревновала так отчаянно, что однажды ей приснилось, как она разрывает на части ребенка, которого родила от Льва Николаевича Аксинья…

Первую беременность Соня переносила тя­жело. Ее мучила постоянная тошнота, и, к огорчению Льва Николаевича, она совсем не могла бывать на скотном дворе и не посещала крестьянские дома – не могла вынести запаха.

Для беременности ей сшили «коротенькое, коричневое, суконное платье». Его заказывал и покупал сам Лев Николаевич, говоря, что за кринолином (юбка со сталь­ными обручами) и за шлейфа­ми он свою жену не найдет: да и неудобно такое одеяние в деревне.

В своей «Исповеди» Толстой писал: «Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от вся­кого искания общего смысла жизни. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в же­не, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Стремление к усовершенство­ванию, подмене mi нос уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, теперь подме­нилось стремлением к тому, чтобы мне с семьей было как можно лучше…»

Перед первыми родами Соня терзалась пос­тоянным страхом, а Лев Николаевич этого страха не понимал: как можно бояться того, что естественно? Страхи Сони оказались оп­равданы: роды у нее начались преждевремен­но, были очень тяжелые и долгие. Лев Никола­евич был рядом с женой, старался поддержать ее. Соня потом писала в воспоминаниях: «Страданья продолжались весь день, они были ужасны. Левочка все время был со мной, я ви­дела, что ему было очень жаль меня, он так был ласков, слезы блестели в его глазах, он обтирал платком и одеколоном мой лоб. я вся была в поту от жары и страданий, и волосы липли на моих висках; он целовал меня и мои руки, из которых я не выпускала его рук, то ло­мая их от невыносимых страданий, то целуя их, чтобы доказать ему свою нежность и от­сутствие всяких упреков за эти страдания».

10 июля 1863 года появился на свет первый их сын – Сергей. После родов Соня расхворалась, у нее случилась «грудница» и кормить сама она не могла, а Лев Николаевич был против того, чтобы брать из деревни кормилицу для младенца: ведь кормилица оставит своего собственного ребен­ка! Он предлагал выкармливать новорожденного Сергея из рожка. Но Соня знала, что часто в ре­зультате такого кормления младенцы мучаются болями в животе и умирают, а Сергей был такой слабенький. Впервые она осмелилась восстать против воли мужа и потребовала кормилицу.

Через год после Сережи молодая графиня ро­дила Татьяну, еще через полтора года – Илью, потом были Лев. Мария. Петр. Николай. Варва­ра. Андрей, Михаил. Алексей. Александра. Иван. Из тринадцати детей пятеро умерли, не дожив до зрелых лет. Так получилось, что Софья Анд­реевна потеряла подряд троих малышей. В но­ябре 1873 года умер от крупа полуторагодова­лый Петя. В феврале 1875 года умер от менин­гита Николенька, которого еще и от груди не от­няли. .. Умерший малыш во время отпевания лежал в окружении свечей, и когда мать в пос­ледний раз целовала его – ей показалось, что он теплый, живой! И при этом она ощутила легкий запах тления. Потрясение было ужасным. Поз­же всю жизнь во время нервных перенапряже­ний ее будут терзать обонятельные галлюцина­ции: трупный запах. В октябре этого же 1875 года Софья Андреевна преждевременно родила девочку, которую едва успели окрестить Варва­рой, – малышка не прожила и дня. И все же тогда ей хватило сил справиться со своим горем. Во многом благодаря поддержке мужа: первые два десятилетия совместной жизни Лев Николаевич и Софья Андреевна все-таки очень сильно лю­били друг друга: порой – до взаимного растворе­ния. О том. как ценила Толстая общение со сво­им мужем, свидетельствуют строки из ее письма от 13 июня 1871 года: «Во всем этом шуме, без тебя все равно, как без души. Ты один умеешь на все и во все вложить поэзию, прелесть, и возвес­ти все на какую-то высоту. Это впрочем, я так чувствую: для меня все мертво без тебя. Я только без тебя то люблю, что ты любишь, и часто сби­ваюсь, сама ли я что люблю или только мне нра­вится что-нибудь оттого, что ты это любишь».

Своих детей Софья Андреевна воспитыва­ла также сама, без помощи нянек и гувернан­ток. Она их обшивала, учила чтению, игре на фортепиано. Пытаясь соответствовать идеа­лу жены, о котором Толстой ей не раз расска­зывал, Софья Андреевна принимала у себя просителей из деревни, разрешала споры, а со временем открыла в Ясной Поляне лечеб­ницу, где сама осматривала страждущих и по­могала, насколько ей хватало знаний и уме­ния. Все, что она делала для крестьян, на са­мом деле делалось для Льва Николаевича.

Софья Андреевна старалась помогать мужу и в писательских его трудах, в частности -переписывала набело рукописи: она понимала неразборчивый почерк Толстого. Часто бывав­ший в Ясной Поляне Афанасий Фет искренне восхищался Софьей Андреевной и писал Толс­тому: «Жена у Вас идеальная, чего хотите при­бавьте в этот идеал, сахару, уксусу, соли, горчи­цы, перцу, амбре – все только испортишь».

На девятнадцатом году семейной жизни, пос­ле окончания работы над «Анной Карениной», Лев Николаевич ощутил наступление духовно­го кризиса. Жизнь, которую он вел, при всем ее благополучии более не удовлетворяла Толсто­го, и даже литературный успех не приносил ра­дости. В своей «Исповеди» Толстой так описывал тот период: «Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать… Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень занима­ли меня в то время, мне вдруг приходил в голо­ву вопрос: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии. 300 голов лошадей, а по­том?..» И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или. начиная думать о том. как я воспитаю детей, я говорил себе: «Зачем?» Или. рассуждая о том. как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что задело?» Или. думая о той славе, которую при­обретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя. Пушкина. Шекспира. Мольера, всех писателей в мире. -ну и что ж!..» И я ничего не мог ответить…»

Софья Андреевна практически безвыездно провела в Ясной Поляне девятнадцать лет. Иног­да навещала родных в Москве. Еще ездили всей семьей в степи, на «кумыс». Но ни разу не была она за границей, ни о каких светских развлече­ниях, балах или театрах не могла и помыслить, ровно как и о нарядах: одевалась просто, в удоб­ные для деревенской жизни «коротенькие» пла­тья. Толстой считал, что хорошей жене всей этой светской мишуры вовсе не нужно. Софья Андреевна не осмеливалась его разочаровать, хотя ей, городской жительнице, в деревне было тоскливо и хотелось вкусить хоть немного от тех удовольствий, которые были не только позво­лены, но и естественны для женщин ее круга. И когда Лев Николаевич начал искать в жизни иных ценностей и некоего высшего смысла, Со­фья Андреевна почувствовала себя смертельно оскорбленной. Получалось, что все ее жертвы не только не оценили, но отбросили, как что-то не­нужное, как заблуждение, как ошибку.

3 июля 1887 года она писала в дневнике: «11а столе у меня розы и резеда, сейчас мы бу­дем обедать чудесный обед, погода мягкая, теплая, после грозы, кругом дети милые. Во всем этом я нашла благо и счастье. И вот я пе­реписываю статью Левочки «О жизни и смер­ти», и он указывает совсем на иное благо. Ког­да я была молода, очень молода, еще до заму­жества – я помню, что я стремилась всей ду­шой к тому благу – самоотречения полнейшего и жизни для других, стремилась даже к аске­тизму. Но судьба мне послала семью – я жила для нее и вдруг теперь я должна признать­ся, что это было что-то не то, что это не была жизнь. Додумаюсь ли я когда до этого?»

Толстой не мог найти душевного покоя. Иногда его страдания из-за ощущения бес­смысленности жизни ставили его на грань са­моубийства, и он с трудом удерживался, что­бы не покончить разом со всем. Пытался най­ти утешение в религии – но не получилось. По крайней мере, официальная церковь не дава­ла Льву Николаевичу того утешения, которо­го страждала его душа. И тогда он начал созда­вать свое собственное философское учение: «Я отрекся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живем, ли­шают нас возможности понимать жизнь, и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас. паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей. Простой трудовой народ вокруг меня был русский народ, и я обратился к нему и к тому смыслу, который он придает жизни. Смысл этот, если можно его выразить, был сле­дующий. Всякий человек произошел на этот свет по воле Бога. И Бог так сотворил человека, что всякий человек может погубить свою душу или спасти ее. Задача человека в жизни – спас­ти свою душу: чтобы спасти свою душу, нужно жить по-божьи, а чтобы жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, сми­ряться, терпеть и быть милостивым».

Вникнуть в новые идеи мужа, прислушаться к нему, разделить его переживания Софье Анд­реевне было попросту некогда. Слишком много обязанностей было на нее возложено: «Этот хаос бесчисленных забот, перебивающих одна дру­гую, меня часто приводит в ошалелое состояние, и я теряю равновесие. Ведь легко сказать, но во всякую данную минуту меня озабочивают: уча­щиеся и болящие дети, гигиеническое и, глав­ное, духовное состояние мужа, большие дети с их делами, долгами, детьми и службой, прода­жа и планы самарского именья… издание но­вое и 13 часть с запрещенной «Крейцеровой со­натой», прошение о разделе с овсянниковским попом, корректуры 13 тома, ночные рубашки Мише, простыни и сапоги Андрюше; не просро­чить платежи по дому, страхование, повинности по именью, паспорты людей, вести счеты, пере­писывать и проч. и проч. – и все это непременно непосредственно должно коснуться меня».

Первыми последователями нового учения Толстого стали его дети. Они боготвори­ли отца и во всем ему подражали. Будучи ув­лекающейся натурой, Лев Николаевич иногда выходил за грань разумного. То требовал, что­бы младших детей не учили ничему, что не нужно в прос­той народной жизни, то есть музыке или иностранным языкам. То хотел отказаться от собственности, практичес­ки лишив тем самым семью средств к сущест­вованию. То желал отречься от авторских прав на свои произведения, потому что считал, что не вправе владеть ими и получать от них при­быль. .. И всякий раз Софье Андреевне прихо­дилось вставать на защиту семейных инте­ресов. За спорами следовали ссоры. Супруги стали отдаляться друг от друга, еще не ведая, к каким мукам это может привести.

Если раньше Софья Андреевна не смела ос­корбляться даже на измены Льва Николаеви­ча, то теперь ей стали вспоминаться разом все былые обиды. Ведь всякий раз, когда она, бе­ременная или только что родившая, не могла делить с ним супружеское ложе. Толстой увле­кался очередной горничной или кухаркой, а то и посылал по старой своей барской привыч­ке в деревню за солдаткой… Всякий раз Лев Николаевич раскаивался, что опять «подпал чувственному соблазну». Но дух не мог устоять перед «искусом плоти». Все чаще ссоры завершались истериками Софьи Андреевны, когда она билась в рыданиях на диване или выбега­ла в сад, чтобы побыть там одной.

В 1884 году, когда Софья Андреевна снова была на сносях, между ними произошла оче­редная ссора. Лев Николаевич пытался ей ис­поведаться в том, что считал своей виной перед человечеством, а ей было обидно, что перед че­ловечеством вину он испытывает, а перед нею -никогда. Лев Николаевич в ответ на ее обвине­ния на ночь глядя ушел из дома. Софья Андре­евна убежала в сад, рыдала там. скорчившись на скамье. За ней пришел сын Илья, насильно увел ее в дом. К полуночи вернулся Лев Никола­евич. Софья Андреевна зашла к нему в слезах: «Прости меня, я рожаю, может быть, умру». Лев Николаевич хотел, чтобы жена его дослушала, -то, что не договорил он с вечера. Но слушать она не могла уже физически… К очередным ро­дам Софьи Андреевны в доме не относились, как к выдающемуся событию. Она же все вре­мя ходила или беременной, или кормящей. На свет появилась дочь Саша, с которой впоследс­твии у Софьи Андреевны отношения не скла­дывались, и старшие дети считали, что мама Сашу не любит потому, что так с ней намучи­лась в родах. Казалось, в семье Толстых уже ни­когда не будет прежнего лада.

Но вот в 1886 году умер четырехлетний Але­ша. Пэре сблизило супругов настолько, что Толстой счел смерть ребенка «разумной и бла­гой. Мы все соединились этой смертью еще любовнее и теснее, чем прежде».

А в 1888 году сорокачетырехлетняя Софья Андреевна родила своего последнего ребенка, Ивана, которого в семье называли «Ваничкой». Ваничка стал всеобщим любимцем. По общим воспоминаниям, это был очаровательный ребе­нок, нежный и чуткий, не по годам развитый. Лев Николаевич считал, что именно Ваничка станет истинным духовным наследником всех его идей – возможно, потому что Ваничка был еще слишком мал. чтобы высказать какое-либо негативное отношение к этим идеям. Софья Ан­дреевна просто безмерно обожала сына. К тому же. пока Ваничка был жив. семья жила относи­тельно мирно и спокойно. Конечно, ссоры слу­чались, но не такие серьезные, как до рождения Ванички… И не такие, как начались после того, как в феврале 1895 года мальчик скончался от скарлатины, не доив до семи лет.

Гope Софьи Андреевны не поддавалось описа­нию. Близкие думали, что она помешалась. Она не желала верить в смерть Ванички. рвала на себе волосы, билась головой об стену, кричала: «Зачем?! Зачем его отняли у меня? Неправда! Он жив! Дайте его мне! Вы говорите: «Бог доб­рый!» Так зачем же Он отнял его у меня?»

Дочь Мария писала: «Мама страшна своим го­рем. Здесь вся ее жизнь была в нем. всю свою любовь она давала ему. Папа один может по­могать ей. один он умеет это. Но сам он ужасно страдает и плачет все время».

Оправиться от этой трагедии Лев Никола­евич и Софья Андреевна уже не смогли. Тем более что Софье Андреевне казалось, буд­то муж разлюбил ее. Лев Ни­колаевич на самом деле пони­мал ее чувства и сокрушался из-за того, что Софья Андре­евна так страдает. 25 октября 1895 года в своем дневнике Толстой пишет: «Сейчас уеха­ла Соня с Сашей. Она сиде­ла уже в коляске, и мне ста­ло страшно жалко ее: не то. что она уезжает, а жалко ее. ее душу. И сейчас жалко так, что насилу удерживаю сле­зы. Мне жалко то. что ей тя­жело, грустно, одиноко. У ней я один, за которого она де­ржится, и в глубине души она боится, что я не люблю ее. не люблю ее. как могу любить всей душой и что причина этого – наша разница взглядов на жизнь. Но ты не одинока. Я с тобой, та­кой, какая ты есть, люблю тебя и люблю до конца так. как больше любить нельзя».

После смерти Ванички Софья Андреевна взбунтовалась. Она вдруг накупила себе на­рядных платьев и модных шляпок, стала ез­дить в Москву на концерты и брать у друга се­мьи, композитора и пианиста Александра Сергеевича Танеева, уроки музыки. Отчего-то только общество Танеева, его игра утеша­ли ее в первые месяцы после похорон ребен­ка. А к концу весны стало ясно, что Софья Ан­дреевна в Танеева влюблена. Влюблена пос­тыдно и страстно. Ей было пятьдесят два года и всем детям было стыдно, что мама так мо­лодится и так непривычно одевается и столь­ко времени проводит в обществе посторонне­го мужчины. Лев Николаевич мучительно рев­новал жену, думал то о полном разрыве с ней, то – даже о самоубийстве, ибо не мог вынес­ти мысли, что она отдается другому. Но, на­верное, настоящей бедой для Софьи Андреев­ны стало то, что единственным, не понима­ющим сути всего происходящего, оставался сам Танеев. Он продолжал думать, что всего лишь по-дружески утешает женщину в ее тя желом горе… Любовниками они так и не ста­ли. И умирая. Софья Андреевна скажет своей старшей дочери Татьяне: «Я вышла замуж во­семнадцати лет… любила я одного твоего отца. Я тебе перед смертью скажу: не было рукопо­жатия, которого не могло быть при всех». Ру­копожатия не было, а чувства – были. Поде­литься ими Софья Андреевна могла только с дневником: «Знаю я это именно болезненное чувство, когда от любви не освещается, а мер­кнет божий мир. когда это дурно, нельзя – а из­менить нет сил».

Влюбленность Софьи Андреевны Толс­той в Александра Танеева продолжалась несколько лет, то ослабевая, то вспыхивая с новой силой.

24 февраля 1901 года Льва Николаеви­ча Толстого официально отлучили от церк­ви – за лжеучение. Софья Андреевна сделала все. чтобы поддержать мужа в этот непростой момент его жизни. Пожалуй, первые месяцы после отлучения от церкви стали последними счастливыми месяцами в супружеской жиз­ни Толстых: они снова были вместе, и Софья Андреевна чувствовала себя нужной. Потом все кончилось. Навсегда. Лев Николаевич стал все глубже уходить в себя. В себя – и от семьи, от жены. В духовном смысле существовал уже обособленно и разговаривал с Софьей Андре­евной все меньше. Он мечтал об уходе из этой жизни – в какую-то другую. Не обязательно -в мир иной, но в другую, более правильную жизнь. Его привлекало странничество, юродство, в которых он видел кра­соту и истинную веру.

Софья Андреевна мучи­лась из-за отсутствия душев­ной близости с мужем: «Он ждал от меня, бедный, ми­лый муж мой, того духовного единения, которое было поч­ти невозможно при моей ма­териальной жизни и заботах, от которых уйти было невоз­можно и некуда. Я не суме­ла бы разделить его духовную жизнь на словах, а провести ее в жизнь, сло­мить ее. волоча за собой целую большую се­мью, было немыслимо, да и непосильно».

Ей ведь приходилось еще переживать за де­тей, особенно за старших, у которых так сквер­но складывалась жизнь. Умер ее внук, сын Льва – маленький Левушка. У замужних доче­рей Татьяны и Маши один за другим следовали выкидыши. Софья Андреевна металась от одно­го страдающего ребенка к другому, домой воз­вращалась душевно истерзанная. Софья Андре­евна была убеждена, что неспособность ее доче­рей к благополучному материнству – результат их увлечения вегетарианством, которое пропа­гандировал Лев Николаевич: «Он, конечно, не мог предвидеть и знать того, что они истощаются пищей настолько, что не в состоянии будут питать в утробе своих детей».

.. .Татьяна все же смогла родить ребенка -после множества выкидышей, в сорок лет. А Маша, материна любимица, умерла от вос­паления легких в 1906 году. Софью Андреев­ну эта утрата сокрушила. Опять вернулась бессонница, кошмары, невралгические боли и что особенно ужасно – обонятельные гал­люцинации: трупный запах. Все чаще Софья Андреевна не могла сдержать эмоций. Взрос­лые ее дети обсуждали между собой, больна ли мать психически, или это просто болезненная реакция на старение женского орга­низма и со временем пройдет.

Лев Николаевич дряхлел и хворал. Софья Андре­евна скрупулезно вела запи­си наблюдений за его здоро­вьем: температура, диета, ле­карства. Сокрушалась о том, что как «страстный муж» Лев Николаевич больше не су­ществует, а «мужем-другом» он никогда ей не был и уже не станет.

Самым большим ее стра­хом стал – остаться в памяти не добрым гением и верной по­мощницей Толстого, а «Ксан­типпой»: так звали супругу ве­ликого древнегреческого фило­софа Сократа, которая просла­вилась своим дурным нравом. Об этом своем страхе она бес­прерывно говорила и писала в дневнике, и настоящей ма­нией стало для нее – искать дневники Толстого, которые он теперь от нее прятал, что­бы удалить из них все негатив­ные отзывы о себе. Если найти дневник не удавалось, Софья Андреевна со сле­зами умоляла мужа, чтобы он сам вычеркнул из дневника все скверное, что он в сердцах о ней писал. Существуют свидетельства, что некото­рые записи Толстой действительно уничтожил.

Толстой понимал, что Софья Андреевна -несмотря на страшное их взаимное непони­мание – все же сделала и продолжает делать для него очень много, однако это «очень мно­го» было для него недостаточно, потому что Толстой хотел от жены иного: «Она была иде­альная жена в языческом смысле – верности, семейности, самоотверженности, любви се­мейной, языческой, в ней лежит возможность христианского друга. Проявится ли он в ней?»

«Христианский друг» в Софье Андреевне не проявился. Она так и осталась – просто идеаль­ной женой в языческом смысле.

Наконец пришел момент, когда оставать­ся в Ясной Поляне Толстой больше не поже­лал. В ночь с 27 на 28 октября 1910 года про­изошла последняя, роковая ссора супругов, когда Софья Андреевна встала, чтобы про­верить у мужа пульс, а Лев Николаевич при­шел в бешенство из-за ее постоянного «шпи­онства»: «И днем, и ночью все мои движенья, слова должны быть известны ей и быть под ее контролем. Опять шаги, осторожно отпирание двери, и она проходит. Не знаю отче­го, но это вызвало во мне неудержимое отвра­щение, возмущение… Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать».

Восьмидесятидвухлетнего Льва Николаеви­ча в дорогу собирала дочь Александра, сопровождал врач Маковицкий. Из Шамордина Толстой отправил жене письмо: «Не думай, что я уехал, потому что не люблю тебя. Я люблю тебя и жалею от всей души, но не могу посту­пить иначе чем поступаю». Получив письмо. Со­фья Андреевна прочла только первую строчку: «Отъезд мой огорчит тебя…»- и сразу все поня­ла. Закричала дочери: «Ушел, ушел совсем, про­щай. Саша, я утоплюсь!» – побежала через парк к пруду и бросилась в ледяную воду. Ее вытащили. Едва обсохнув и придя в себя. Софья Ан­дреевна принялась выяснять, куда же уехал муж, где его искать, но натолкнулась на про­тиводействие дочери. Софья Андреевна и Александра ни­когда не были близки, а в эти дни стали врагами.

Между тем в поезде Льва Николаевича продуло. На­чалось воспаление легких. Умирал великий писатель на маленькой станции Астапово. на квартире начальника станции Озолина. Детей видеть не поже­лал. Жену- и подавно. Потом смилостивил­ся – принял дочерей Татьяну и Александру. Сын Илья Львович тщетно пытался вразумить отца: «Ведь тебе 82 года и маме 67. Жизнь обо­их вас прожита, но надо умирать хорошо». Лев Николаевич умирать не собирался, планиро­вал отъезд на Кавказ, в Бессарабию. Но ему становилось все хуже. В бреду ему чудилось, что жена его преследует и хочет забрать домой. куда Льву Николаевичу не хотелось ни в коем случае. Но в минуту прояснения сказал Татьяне: «Многое падает на Соню, мы плохо распорядились».

Из Астапова по всей России рассылались бюл­летени о состоянии здоровья графа Толстого.

В Ясной Поляне Софья Андреевна окаменела от горя и унижения: муж ушел, бросил ее. опо­зорил перед всем миром, отверг ее любовь и за­боты, растоптал всю ее жизнь…

7 ноября Лев Николаевич Толстой скончал­ся. Хоронила его вся Россия, хотя могилу- согласно его завещанию – сделали очень скром­ную. Софья Андреевна утверждала, будто Льва Николаевича отпевали по православному об ряду, будто ей удалось добиться разрешения. Правда это или нет – неизвестно. Возмож­но, для нее просто невыносимой была мысль о том, что ее возлюбленный муж похоронен без отпевания, как преступник.

После смерти Толстого на Софью Андреев­ну обрушилось всеобщее осуждение. Ее обви­няли и в уходе, и в смерти писателя. Обвиняют и по сей день, не понимая, как невыносимо тя­жела была ее ноша: жены гения, матери три­надцати детей, хозяйки поместья. Сама же себя она не оправдывала. 29 ноября 1910 года Со­фья Андреевна записала в дневнике: «Невыно­симая тоска, угрызения совести, слабость, жа­лость до страданий к покойному мужу… Жить не могу». Она хотела покончить со своим сущес­твованием, казавшимся теперь бессмыслен­ным, ненужным и жалким. В доме было много опия – Софья Андреевна думала отравиться… Но не решилась. И остаток своей жизни она посвятила Толстому: его наследию. Завершила издание собрания его сочинений. Подготовила к печати сборник писем Льва Николаевича. Написала кни­гу «Моя жизнь» – за которую ее так же осуждали, как за фаль­шивую, лживую. Пожалуй. Со­фья Андреевна и правда при­украшивала свою жизнь со Львом Николаевичем, при­чем не только свое поведение, но и его. В частности, она ут­верждала, что никого, кроме нее. Толстой никогда не лю­бил, и «строгая, безукоризнен­ная верность его и чистота по отношению к женщинам была поразительна». Вряд ли она и в самом деле в это верила.

Разбирая бумаги покойно­го мужа. Софья Андреевна на­шла запечатанное его пись­мо к ней, датированное летом 1897 года, когда Лев Никола­евич впервые вознамерился уйти. Тогда он своего намере­ния не осуществил, но и пись­ма не уничтожил, и теперь, словно из мира иного, зазвучал его голос, обращенный к же­не: «…с любовью и благодарностью вспоми­наю длинные 35 лет нашей жизни, в особен­ности первую половину этого времени, когда ты с свойственным твоей натуре материнским самоотвержением, так энергически и твердо несла то, к чему считала себя призванной. Ты дала мне и миру то, что могла дать, дала много материнской любви и самоотвержения, и не­льзя не ценить тебя за это… благодарю и с лю­бовью вспоминаю и буду вспоминать за то. что ты дала мне».

Софья Андреевна Толстая умерла 4 ноября 1919 года и была похоронена на фамильном кладбище Толстых около Николо-Кочаковской церкви, в двух километрах южнее Ясной По­ляны. Дочь Татьяна в своих воспоминаниях писала: «Мать моя пережила отца на девять лет. Она умерла, окруженная детьми и вну­ками… Она сознавала, что умирает. Покорно ждала смерти и приняла ее смиренно».